Jump to Navigation

Профессор МГИМО Алексей Подберезкин: Национальный человеческий капитал (НЧК) и «мягкая сила»

Версия для печати
Рубрика: 
… нам следует отстаивать такой путь обновления страны, который основывается
на преемственности российских исторических традиций и ценностей…[1]
 
А. Торкунов, ректор МГИМО(У)
 
 
В XXI веке сложилась прямая и уникальная взаимосвязь между тремя ключевыми концепциями, определяющими международную и военно-космическую обстановки (МО и ВПО);
 
– продвижением национальной системы ценностей и национальных интересов в другие страны, в том числе силовыми, но прежде всего невоенными средствами;
 
– использованием в этих целях инструментов «мягкой силы», которые являются во многом производными от масштабов и качества национального человеческого капитала (НЧК);
 
– использованием ради обеспечения этих целей военной силы, прежде всего средств воздушно-космического нападения и обороны как гаранта применения инструментов «мягкой силы» и продвижением своей системы ценностей и национальных интересов.
 
Все эти три концепции объединяет одна особенность: их реализация зависит от объема и качества НЧК, темпов его развития и соотношения с НЧК ведущих стран мира.
 
До недавнего времени основное (а, нередко, единственное) противоборство происходило между государствами, их целями и ресурсами (т.е. стратегиями реализации того и другого). Внешнее влияние оказывалось прежде всего на цели и задачи политики, принуждая государства к капитуляции или заключению необходимых договоренностей (вектор «Г» – «В»).
 
В XXI веке ситуация изменилась: основное влияние начинает оказываться по вектору «Г» – «А», т.е. непосредственно на систему национальных ценностей и национальную элиту, а уже через них на национальные ресурсы и государственную стратегию. Очевидно, что при таких радикальных изменениях меняются и средства воздействия на потенциального противника. Такими средствами воздействия и инструментами влияния становятся инструменты «мягкой силы».
 
Другое приоритетное направление воздействия – вектор «Г» – «Д», означающий непосредственное и самое основное внимание на деформацию правящей элиты. Все «оранжевые» и  иные революции, включая переворот на Украине, предусматривали именно такое направление главного удара. «Правительственный квартал» в Киеве, в котором размещается администрация Президента Украины, Верховная Рада и другие института власти – стали объектом такого целевого воздействия. О нем, в свое время, писал ещё американский полковник Уорден. И именно эта схема стала основанием для приоритетов.
 
 
Главным инструментом продвижения системы ценностей сегодня таким образом выступает «мягкая сила», которая не только имеет больше форм применения, но и менее рискованна, особенно в отношении государств, обладающих ОМУ. Причем ее политические и материальные издержки минимальны по сравнению с прямым применением военной силы, а также сводит к минимуму риски, вытекающие из войн и военных конфликтов.
 
Действительно, военные конфликты и войны между сопоставимыми по своей военной мощи государствами очень рискованны. Особенно, если эти государства обладают ОМУ или современными ВиВТ. Даже военные действия против относительно слабых государств в XXI веке становятся опасными: потери вооруженных сил и гражданского населения в локальных конфликтах (Югославии, Ливии, Афганистане, Иране и др. странах) за последние годы превысили сотни тысяч человек.
 
 
Поэтому собственно военной силе отводится роль прежде всего политическая – обеспечить «силовое прикрытие» применению «мягкой силы», не допустить соответствующей реакции противодействия со стороны противника. Но для того, чтобы эта политическая роль военной силы была эффективной, убедительной, такая военная сила должна быть абсолютной. Собственно, в документах ВС США эта логика и не скрывается, более того, откровенно признается.
 
Таким образом, собственно военная мощь сама становится уже элементом «мягкой силы». Во-первых, потому что создает «силовой фон» ее поддержки, а, во-вторых, когда использует для этого свои информационные и иные ресурсы. Так, например, СЕНТКОМ финансирует некоторые, в т.ч. и гражданские информационные сайты, полицейские других стран могут обучаться (и в действительности уже готовятся) в специальных школах, а гуманитарные грузы доставляться военным транспортом. Иными словами, «мягкая сила» без «жесткой» силы вообще не существует ни в политическом, ни в психологическом смысле этого понятия.
 
Особенно это заметно, когда операции «мягкой силы» начинают дополняться военными средствами, например, подготовкой и вооружением оппозиции (как это было, в частности, в Афганистане, когда создавались вооруженные группировки талибов, а противники СССР и Афганистана оснащались «Стингерами»),  воздушным прикрытием гражданских самолетов или караванов. Так что можно говорить в целом о такой силовой политике, когда граница между внешним «влиянием» и «военной силой» становится очень условна, прозрачна, а иногда просто отсутствует.
 
Особое значение имеет политическое измерение военной силы. В самом деле, государство может и не угрожать насилием, даже вообще не делать никаких резких заявлений, но другая-то сторона изначально с самого начала знает, какими реальными военными возможностями располагает противник и что, в случае необходимости, он их может использовать. Причем, использовать с изначальной установкой на достижение военной победы.
 
В последние десятилетия политика развитых государств по продвижению своей системы ценностей сознательно усилилась, превратившись в их стратегию поведения, в том числе в международных отношениях. Прежде всего речь идет, конечно, о государствах с либеральной идеологией, которые рассматривают ее в качестве основы для выстраивания международной системы. Но не только. По большому счету все государства заинтересованы в продвижении своих ценностных систем как гарантии учета их национальных интересов, но далеко не все могут реально повлиять на формирование ВПО.
 
Человеческий потенциал в этом процессе становится главным инструментом «мягкой силы». Собственно говоря, сама структура человеческого капитала, где важнейшую роль играют институты его развития, – общественные институты, СМИ, партии, образовательные и научные школы и т.д. – является сама как структурой «мягкой силы», так и набором инструментов этой «мягкой силы». Поэтому НЧК может быть разделен по своим функциям, отчасти совмещенным с военной силой, а нередко даже замещающим её.
 
Эта взаимосвязь между силовыми факторами вытекает и из другого очевидного факта: чем больше государству удалось сохранить свою систему ценностей, суверенитет и защитить себя от военно-политического давления, тем труднее использовать против него «мягкую силу». Иными словами, «мягкая сила» стала не просто продолжением «жесткой силы», но и успешно замещает ее. Они используются всегда вместе, а не одна вместо другой.
 
В последние годы очевиден политически декларативный рост влияния факторов и НЧК «мягкой силы» (soft power) во внешней и внутренней политике ведущих государств. «Арабская весна» (а до этого – Ирак, Афганистан и Югославия) – пример того, как инструменты «мягкой силы» действуют в мире. Сирия, где «мягкая сила» постепенно дополнялась элементами «жесткой силы» (hard power), – другой пример. Уже немало примеров комбинированного использования в политике как «мягкой», так и «жесткой» силы, эскалации от первой ко второй (и обратно). Вообще формы вооруженной борьбы претерпели существенные изменения – от «простого» противоборства ВС двух или более держав к сложным по формам гражданско-силовым и военным формам противоборства, о которых хорошо написали М. Хамзатов и И. Попов.
 
 
Нельзя забывать о том, что эффективность «мягкой силы» обеспечивается военно-политическими возможностями использования «жесткой силы» в прямой (военной) или косвенной (политической) форме. Более того, можно утверждать, что никакой эффективной «мягкой силы» не было бы вообще, если бы она не была подкреплена политическими, дипломатическими и военными силовыми возможностями государства (речь не идет, конечно, о большинстве государств, для которых нормальное информационно-культурное влияние не превращается в культурно-информационно-силовое).
 
Взаимосвязь между «мягкой силой» и другими силовыми инструментами внешней политики очень тесная, но далеко не всегда очевидная. Так, принятие конгрессом США «закона Магнитского» было своего рода не только ответом США на активизацию внешней политики России (прежде всего в Сирии), но и мобилизацией общественного мнения страны для реализации новых военно-экономических программ, в т.ч. в области СЯС и ПРО, требующих поддержки общественности, а также жестом в поддержку формирования российской оппозиции, которая «случайно» выступает против увеличения оборонных расходов вообще и на ВКО, в частности[2].
 
О масштабах этого влияния свидетельствует тот факт, что после принятия соответствующего закона об «иностранных агентах» МЭР оценил их потери, в результате прекращения иностранного финансирования только в 2013 году в 19 млрд руб. (На российские НКО Правительство России в этом же году планирует выделить только три млрд руб.)[3]. Подчеркну, что эта оценка достаточно скромная, не учитывающая многие каналы финансирования, в частности, региональных НКО, напрямую и опосредованно.
 
Примечательно в то же время, что для контроля за аналогичными действиями зарубежных правительств в Министерстве финансов США создано специальное управление, которое жестко следит даже за чисто коммерческими операциями иностранных агентов, ограничивая, если потребуется, любую деятельность, если она не находится под контролем федеральной власти.
 
В этом контексте отчетливо видны следы информационно-психологической войны против системы ценностей в России с сильным привкусом русофобии, которую нередко «не замечают» отечественные либералы. Это позволяет им, например, легко возвращаться к излюбленной теме «милитаризации России, проводимой режимом В. Путина». Еще более неприятно, справедливо отмечает, например, В. Юртаев, что многие талантливые соотечественники добровольно становятся проводниками русофобии на своей же Родине[4], противопоставляют творческую часть нации (ее НЧК) в качестве оппозиционного «креативного класса» – «консервативной». Это удивительно напоминает конец 1980-х, когда, разваливая КПСС, развалили институты власти и в конечном счете СССР, а заодно и российский ОПК. Совпадение этих тенденций очевидно и не случайно.
 
 
 
Сказанное имеет прямое отношение к ВКО, ибо создание сильных позиций (а тем более превосходства) в области средств воздушно-космического нападения дает возможность эффективного использования «мягкой силы», а когда этого становится недостаточно, то и политического шантажа и, наконец, прямого применения военной силы.
 
Логическая цепочка такова: использование «мягкой силы» предпочтительно, но, когда этого недостаточно, наступает очередь шантажа (который тем эффективнее, чем эффективнее военная сила) и, наконец, – военной силы. Последняя форма влияния – «жесткая сила» (hard power) – сегодня во многом превратилась в применение высокоточных воздушно-космических средств ведения военных действий. Пример – проведенная Израилем военная операция «Облачный столб» и «Железный купол» в ноябре 2012 года – характерен как пример сценария возможной будущей войны, где основные средства нападения и защиты – высокоточные неядерные вооружения и средства защиты от них.
 
 
Влияние этих, казалось бы, косвенных факторов институтов НЧК на ОПК нельзя недооценивать. Именно они формируют политический контекст развития ОПК, формулируют степень и характер внешней угрозы и варианты ее нейтрализации. Так, во многом именно благодаря сознательному воздействию «рыночной идеологии» на протяжении многих лет разваливалась фундаментальная наука и образование страны. Особенно разрушительной такая политика оказалась для гуманитарной области, в которой формируются идеи, образы, концепты и представления. Как признают ведущие российские ученые и специалисты в области образования, «из сферы общественного сознания постепенно, но последовательно вытесняется представление о культурообразующей роли гуманитарного знания»[5]. Не случайно, например, что в 2012 году на гуманитарные науки было выделено только 10% всех грантовых средств Минобразования страны.
 
Такое отношение, естественно, не могло не сказаться на общем уровне гуманитарных знаний, включая военную науку и связанные с ней дисциплины. По сути дела была разрушена система подготовки и обоснования военно-политических решений, что, конечно, не могло не отразиться на их качестве. Не только институты РАН и МО, но и государственные университеты свернули подготовку кадров и исследования по этой тематике. Соответственно и уровень дискуссий в СМИ упал до предельно низкой отметки, когда «экспертами» стали выступать лица, не готовые и не компетентные в военно-политической проблематике.
 
Между тем информационные возможности воздействия на аудиторию у США и их союзников постоянно возрастали. В особенности с появлением и распространением электронных СМИ и Интернета. Сегодня около 44% всех интернет-пользователей мира приходится на Азию, в Европе проживали порядка 23% пользователей, в США – 13%, а каждый десятый интернет-пользователь был жителем Латинской Америки. Сегодня в мире насчитывается свыше четырех миллиардов цифровых телекоммуникационных устройств, к которым подключено более 1,6 млрд пользователей. В этих условиях с Интернетом объективно связывается, с одной стороны, формирование и диверсификация многих социальных процессов. С другой стороны, особую актуальность приобретает собственно регулирование отношений в области Интернета, против чего категорически выступают США[6].
 
 
Как следствие, общественное мнение в России оказалось чрезвычайно уязвимым не только для дезинформации и прямого обмана, но и – в итоге – для принятия военно-политических решений. Тезисы о России, как «Верхней Вольте с ракетами», «Континентальной державе, которой не нужен ВМФ», готовности «допустить расширение НАТО до Москвы» и т. д. не просто прочно вошли в обиход СМИ, но и часто звучали с трибун Госдумы, Совета Федерации, правительства. Подобные непрофессиональные, идеологически ангажированные выступления политиков и экспертов продолжаются и сегодня. В них достаточно отчетливо видна стратегия, которая привела в свое время к деградации НЧК и развалу ОПК. Здесь справедливо звучат слова известного французского эксперта, генерала в отставке Ж.-Б. Пинателя: «Опытные политологи, которые основываются в своих размышлениях исключительно на фактах, избавляясь от идеологических установок и предвзятого отношения, могут предвидеть значительные изменения в системе международных отношений еще задолго до того, как они проявятся на деле»[7].
 
 
И наоборот. Идеологизированные либеральные политологи формировали (и, к сожалению, продолжают формировать) общественное мнение в России сознательно, не основываясь на фактах. Влияние этого мнения сказалось и на высшем политическом руководстве страны, которое многие годы проводило разрушительную и антинациональную внешнюю и военную политику, издержки и влияние которой ощущаются и сегодня.
 
Есть и прямое политическое влияние, в том числе и на развитие целых видов и систем оружия. Так, «ассиметричная» концепция ответа на американскую стратегическую оборонную инициативу (СОИ) в 80-е годы ХХ века привела в конечном счете к свертыванию ряда направлений работ по ПРО СССР–России. Внешняя политика М. Горбачева привела к отказу от взаимосвязи СНВ и ПРО, ликвидации целых классов и систем оружия. И, наоборот, отказ США в 2002 году от Договора по ПРО от 1972 года привел к активизации американских НИОКР по ПРО и ПВО.
 
Таким образом, США активно внедряются не только в российскую элиту, но и в Центральную Азию и вкладывают крупные ресурсы, создавая по сути дела с помощью «мягкой силы» для себя благоприятную внешнеполитическую и внутриполитическую обстановку. При этом, участвуя и направляя развитие НЧК этих государств и его институтов, важно понимать, что эти инвестиции и усилия будут защищаться, в т.ч. с помощью военной силы. Прежде всего, как показали последние десятилетия, с помощью высокоточного оружия – КР, ЛА, средств РЭБ и других новейших технологий.
 
Понятно, что уже сегодня эти усилия направлены на сокращение политического, экономического и гуманитарного влияния России на государства Центральной Азии, о чем свидетельствует, например, выход Узбекистана из ОДКБ летом 2012 года, но, главное, поддержка продолжающейся ставки национальных элит на «разновекторность» внешней политики.
 
Таким образом, развитие ОПК и ВКО невозможно выделить из общей тенденции развития НЧК и его институтов, а также взаимосвязанности этих процессов на евразийском пространстве. Влияние на развитие НЧК отдельных государств, безусловно, сказывается на их ОПК и военно-техническом сотрудничестве. В послевоенные годы, например, когда усилия СССР были сконцентрированы на реализации двух суперпроектов – носителях ядерных боезарядов (С. Королев) и ядерных боеприпасах (И. Курчатов), – казалось возможным вычленить ОПК из всего потенциала НЧК, но сегодня такая автономность ОПК уже невозможна – слишком сильно воздействие НЧК, определяемое в том числе и сугубо «гражданскими» факторами. Тем более, если речь идет об интеграционных – политических и военных – процессах и военно-техническом сотрудничестве. Это же означает, что успешное развитие ВТС, в частности, в области ВКО, возможно только при наличии программ развития НЧК и его институтов евразийских государств в особенности в области гуманитарного сотрудничества.
 
 
______________
 
[1] Торкунов А. В. Современная история России в международном контексте // Вестник МГИМО(У). 2012. № 6 (27). С. 8.
 
[2] Крашенинникова В. Двойной удар по России // Российская газета. 2012. 11 декабря. С. 8.
 
[3] Шепелин И., Черных А., Рождественская Я. Американские НКО перешли в отступление // Коммерсант. 2013. 30 января. С. 1, 4.
 
[4] Юртаев В. Об уникальной живучести русофобии / Эл. ресурс «Военное обозрение». 2013. 23 января / URL: http://topwar.ru
 
[5] Савицкая Н. Роковая ошибка министерства // Независимая газета. 2012. 4 декабря. С. 8.
 
[6] Касенова М. Глобальное управление интернетом в контексте современного международного права. / Индекс безопасности. 2013, № 1 (104). Т. 19. С. 43.
 
[7] Пинатель Ж.-Б. Россия-Европа: жизненно важный союз. Пер. с франц. М.: Книжный клуб 36.6, 2012. С.21.


Main menu 2

tag replica watch ralph lauren puffer jacket iwc replica swiss
by Dr. Radut.